«Я мечтал быть таким большим, чтобы из меня одного можно было образовать республику…» Стихи и проза, письма

Содержание книги

В сердце Нью‑Йорка двадцатого века, когда улицы ещё дрожали от последствий первой мировой войны, Артур Краван вошёл в город как странник издалека – беженец, отрёкшийся от битвы, которую он не любил. Но его истинная миссия была иной: он прибыл с тем же огнём и смехом, что пронизывал всю его жизнь, превращая каждое мгновение в театральный акт. Боксер‑поэт, племянник Оскара Уайльда, который издал свои произведения после смерти, издатель журнала, продававший выпуски прямо у дверей Салона Независимых – все это составляло его непредсказуемый образ.

В Нью‑Йорке он ночевал в обнимку с проститутками, превращая крыши вокзалов в виллы с верандами, и появлялся на маскараде в простыне, заплетённой вокруг голого тела. Люди теряли счёт, где же он по-настоящему находится: во Франции, в Центральной Европе или в Мексике, где внезапно объявлял афишу боя с чемпионом мира.

Краван шёл против того, что называли цивилизацией и прогрессом. Он презирал прозу, высмеивал Андре Жида, размывал контексты, сталкивая возвышенную лексику со сленгом, божественное с физиологическим. Его критика художников часто перерастала в драки, которые переходили в полицейские участки и возвращали его к новым публикациям, где исправления не содержали ни капли раскаяния. Он придумывал псевдонимы, которые сами становились персонажами, и писал о путешествиях, которые он совершил лишь на бумаге, задолго до того, как они стали реальностью. Даже его автобиография, попытка уравновесить хаос, обрастала ложью, словно корабль, покрытый ракушками.

В 1918‑м году, в тринадцатом году жизни, он исчез из Мексики при невыясненных обстоятельствах, оставив жену и нерождённую дочь. Кораблекрушение, мафиозная авантюра, перестрелка – все версии множились, но никто не верил в смерть человека, который столько раз играл с судьбой. Дадаисты писали ему эпитафии; он стал точкой отсчёта для дада, а его жизнь оставалась неповторимо мифической. Кто‑то помнил, как Краван говорил: поэтам следует умирать к тридцати лет – и это утверждение тоже могло быть частью его игры с реальностью.